Флэшмоб как хэппенинг
[комментарии к Зонтаг]

Источник: fmob.ru

Статья Зонтаг поразила меня своим «безоглядным сопоставлением» хэппенинга с флэшмобом. Естественно, автор не сравнивала их напрямую: ведь 50 лет назад не существовало не только флэшмоба, но и сам хэппенинг только-только зарождался. И тем не менее параллели иногда просто шокируют. Они демонстрируют тот факт, что ничего в культуре не возникает просто так. У всего есть свои предшественники. И все новое – это лишь точка временной переферии, волею судеб перемещенная из своего крайнего положения в самый центр событий.

Я попытался вычленить из оригинального текста те абзацы, в которых между строк можно прочесть историю флэшмоба – несмотря на то, что автор взыскательно и настойчиво анализирует совершенно другое явление. Иногда возникает странный эффект дежавю, будто бы ты читаешь не древний манускрипт, повествующий о прошлых эпохах, а самый современный текст, посвященный актуальнейшим проблемам современности. Каждый абзац я постарался снабдить своим комментарием, в попытке провести как прямые аналогии, так и указать на то принципиально новое, что безусловно есть во флэшмобе, и что, по всей видимости, и дало ему право появиться в истории, абсолютно иначе используя уже отработанные технологии хэппенинга.

Не так давно в Нью-Йорке объявилась новая, и довольно эзотерическая, разновидность театральных зрелищ. На первый взгляд, нечто среднее между художественной выставкой и театральной постановкой, они носят скромное и дразнящее имя «происшествий», хепенингов. Устраивают их на чердаках, в маленьких художественных галереях, на задних дворах и в небольших театрах перед публикой, которой набирается человек от тридцати до сотни.

Флэшмоб возник тоже как нечто среднее между искусством, политикой и повседневной жизнью. Однако, в отличие от хэппенинга, флэшмоб всегда мыслился как спектакль, разыгрываемый перед ничего неподозревающим зрителем. Спонтанность провозглашалась его жизненно необходимой чертой. В этом смысле флэшмоб, по пластике очень напоминающий хэппенинг, все таки ближе к акции, разыгрываемой перед анонимным зрителем и требующей, в связи с этим, спонтанной мобилизации своих участников, а не отрепетированных дейсвий актеров.

Некоторое количество участников (не актеров) то производят некие телодвижения, то тем или иным манером обращаются с вещами, сопровождая это (иногда, но не обязательно) словами, внесловесными звуками, вспышками света и запахами. Сюжета у хепенинга нет — есть действие или, скорей, набор действий и событий. Связной и осмысленной речи здесь тоже избегают, хотя могут встречаться слова вроде «Помогите!», «Voglio un bicchiere di acqua» , «Обними меня», «Авто», «Раз, два, три»... Речь стерилизована, уплотнена паузами (здесь не говорят, а требуют) и движется своей безрезультатностью, отсутствием отношений между участниками хепенинга.

Флэшмоб тоже не подразумевает результата. Но больше всего поражает сходство флэшмоба и хэппенинга в том, что между участниками и там и там отсутствуют видимые отношения! И если для хэппенинга это было эстетическим приемом, направленным на выход за пределы «плоской человеческой личности», то для флэшмоба это скорее вопрос технологии. Как и спонтанность, отсутсвие видимых и очевидных связей между участниками позволяет произвести наиболее мощное воздействие на ничего не подозревающего зрителя.

Наверное, больше всего в хепенингах поражает (назовем его так) «обращение» с аудиторией. Как будто цель затеи — либо потешиться над публикой, либо ей нагрубить. Аудиторию могут окатить водой, осыпать мелочью или свербящим в носу стиральным порошком. Могут оглушить барабанным боем по ящикам из-под масла, направить в сторону зрителей паяльную лампу. Могут включить одновременно несколько радиоприемников. Публику заставляют тесниться в битком-набитой комнате, жаться на краюрва у самой воды.

Здесь мы видим полное совпадение целей флэшмоба и хэппенинга. Впрочем – потешиться и поиздеваться – основные инструменты воздейсвия любого современного искусства вообще. Именно так сегодня художник надеется достучаться до зашоренного внимания зрителя, находящегося в перманентной анестезии под воздейсвием усыпляющих образов рекламы и телевидения.

И тем не менее, одно отличие налицо. Это нежелание флэшмоба доставлять какие бы то ни было «неприятности» внешнему зрителю. Многие сценарии проваливаются из-за своей, пусть даже на уровне намека, агрессивности. Другие может даже и выполняются, но происходит это скорее случайно, из-за того, что изначально никто не замечает возможной «агрессии». Вспомним хотя бы тот же «поход в кино». Как потом многие возмущались, что на них шипели сердитые старушки!

Я думаю, сказывается исторический дефицит современной культуры у нас в стране. Ведь если вспомнить, та же самая порнография (да что там говорить, даже секс) появилась у нас не так уж и давно, до этого времени будучи эксклюзивной привилегией запада. Неудивительно поэтому, что сейчас на западе реализуются как потешные, вполне «русские», сценарии, так и довольно жесткие, нередко политически окрашенные – что вообще присуще воспитанному в активной гражданской позиции западному сознанию.

Никто тут не собирается потакать желанию зрителя видеть все происходящее. Чаще его намеренно оставляют с носом, устраивая какие-то из представлений в полутьме или ведя действие в нескольких комнатах одновременно. Чем ближе хэппенинг к чистому спектаклю, к обычным театральным зрителям, тем напряжение зрелища слабее и тем менее оно убедительно.

Эта мысль уже неоднократно обсуждалась на форуме. Желание использовать флэшмоб как площадку для преодоления собственных комплексов, очень понятное желание выделиться из толпы – даже если изначально предполагалось дейсвовать только в толпе, непонимание глубинных инструментов убедительности – вот то немногое, что вызывает постоянные нарекания на нарушителей правил и провал всей акции. А ведь смысл как хэппенинга, так и - в еще большей мере флэшмоба – настолько слиться с повседневностью, чтобы потом любое действие – пусть даже оно будет совсем чуть-чуть отличаться от этой самой повседневности – выглядело как удар грома среди ясного неба. Ведь легче всего избавить от предрассудка – это ударить в корень самому этому предрассудку – не дав ему опомниться и выстроить вокруг себя привычный защитный пояс догм и стереотипов.

Другая поразительная особенность хепенингов — их обращение со временем. Сколько будет длиться тот или иной, предсказать нельзя: может быть, десять минут, может быть — сорок, в среднем — около получаса. Насколько я смогла заметить за два последних года, аудитория хепенингов (публика верная, восприимчивая и по большей части опытная), тем не менее, чаще всего не понимает, закончилось представление или нет, и ждет знака расходиться. Поскольку среди зрителей видишь одни и те же лица, вряд ли можно списать эту неуверенность на счет незнакомства с формой. Скорее, непредсказуемые продолжительность и содержание каждого конкретного хепенинга — неотрывная часть его воздействия. Именно поэтому в хепенинге нет ни действия, ни интриги, ни элемента ожидания (а соответственно, и удовлетворения ожиданий).

Интересно отметить, что для флэшмоба категория времени обладает точно такой же, если не большей значимостью! Однако, если хэппенинг нарушал течение времени, перебивал ритм происходящего, пытаясь расстроить ожидания подготовленных зрителей, то флэшмоб оставляет время таким какое оно есть, но длится столь короткий промежуток времени, что его появление больше похоже на галлюцинацию, за такое небольшое время никто из зрителей не упевает сверить свои ощущения с ощущениями других, многие вообще не успевают что либо заметить. И в этом еще одно важное отличие флэшмоба от хэппенинга, опять таки, сближающее его с акцией, требующей спонтанности и мобилизации.

В основе воздействия хепенингов — незапланированная цепь неожиданностей без кульминации и развязки: скорей алогичность сновидений, чем логика большинства искусств. Времени в снах не чувствуешь. То же самое — в хепенингах. Поскольку ни сюжета, ни связной разумной речи в них нет, то нет и прошлого. Как понятно из названия, хепенинг — всегда в настоящем. Одни и те же слова, если они вообще есть, воспроизводятся снова и снора: речь сведена к заиканию. Действие в каждом отдельном хэппенинге, случается, тоже заедает, или оно заторможено, словно время останавливается у вас на глазах. Нередко хепенинг принимает форму круга, ринаясь и заканчиваясь одной и той же позой или жестом.

Флэшмоб также использует идею повторения бессмысленных дейсвий, однако это повторение усиливается огромным – по сравнению с хэппенингом – числом участников. На флэшмобе ты лично можешь сделать всего одно незначительное дейсвие, но оно, будучи повторено другими мобберами, может одновременно с этим повториться сотни раз. В этом тоже большое отличие от хэппенинга. Когда эффект повторения, т.е. озвучивания какого-то важного высказывания производится как будто бы безлично, на уровне бесспорной констатации природного факта. Ведь лично твой жест ни очем не скажет внешнему зрителю, будет расценен им как обычный повседневный жест. И только в совокупности с сотней других подобных жестов, он обретает свою значимость. При этом нельзя утверждать, что этот жест делает кто-то. Жест существует как будто бы сам по себе, явившись непредсказуемым нарушением теории вероятности. И в этом его особая убедительность, связанная с отсутсвием какой бы то ни было театральности вообще. В таком жесте, усиленном сотнями отдельных жестов, нет героя, т.е. актера, за личностью которого всегда прячется скрытый умысел, и о котором любой зритель постоянно догадывается, даже думая, что верит этому актеру. Зритель не вычисляет в моббере актера и поэтому воспринимает жест спонтанно, непосредственно, без привычного отстранения и рефлексии.

Однако, неверно и то, что хепенинги (как утверждали, случалось, его устроители) — всегда импровизация на месте. Их скрупулезно, от недели до нескольких месяцев, репетируют, хотя текст или партитура редко составляют больше странички самого общего перечня движений либо используемых предметов и материалов. То, что потом увидит публика, — и ставят, и разучивают на репетициях сами исполнители, а если хепенинг дают несколько вечеров подряд, многое в нем — куда больше, чем в театре — от представления к представлению меняется. Но даже несколько раз показанный хепенинг не становится от этого репертуарным спектаклем, который можно просто повторять. После одного показа или серии представлений его разберут и никогда больше не воскресят, никогда не сыграют снова.

В последнее время появилась идея репетиции перед мобом. Не вижу в этом ничего страшного, хотя, безусловно, для самих участников теряется очень многое удовольсвие, связанное с тем, что никто никогда не знает, кто будет на мобе. Каждый раз ты сталкиваешься с этим явлением так же неожиданно, как и случайный зритель. В этом огромное преимущество флэшмоба перед хэппенингом, и уж тем более перед театром! Всякий раз акция флэшмоба оказывается таинственным откровением происходящего чуда, когда мобберы начинают ткаться буквально из воздуха. Т.е. во флэшмобе смешение ролей зрителя и художника гораздо значительней, чем в хэппенинге.

Однако идея повторения, от которой хэппенинг вроде бы отказывается, довольно актуальная стратегия для флэшмоба. Дело в том, что хэппенинг был обречен исполняться перед осведомленной публикой, тем более что и публика была практически одна и та же. Поэтому естественно, ставя своей задачей неожиданность, хэппенинг был просто вынужден каждый раз быть другим. Флэшмоб поставлен в абсолютно другие условия существования. Его публика никогда не знает о том, что он вот сейчас здесь должен произойти. И потом, у флэшмоба нет постоянной площадки репрезентации – как это было у хэппенингов, и если выбирать разные места, зрители каждый раз будут абсолютно другими людьми.

И в этом принципиальное отличие флэшмоба от институциализированного искусства, которыми, в принципе, и были хэппенинги – хотя и утверждали абсолютно противоположное. В системе искусства всегда ясно, кто будет смотреть на то, что ты делаешь. Искусство – это деятельность для посвященных и подготовленных заранее зрителей. В этом плане, искусство, творимое в рамках предзаданных территорий, как бы сильно оно не отличалось от постановочного театра, обречено нести на себе бремя театрализованности. Всегда должен быть четко заявлен художник – актер, от лица и имени которого производится тот или иной жест. Флэшмоб начисто лишен всех этих перегородок. Его зритель – это случайный анонимный прохожий, который до самого конца может и не догадываться о том, свидетелем чего он явился.

Процитирую Арто: «Театр должен стать равным жизни — не индивидуальной жизни, где господствует характер, а никому не подотчетной жизни, сметающей всякую человеческую индивидуальность». Подобного освобождения от бремени и рамок личного — тема, соблазнявшая также Д. X. Лоуренса и Карла Юнга, — можно достичь, только обратившись к коллективному (в подавляющем большинстве) содержимому сновидений. Только во сне, ночью, мы пробиваемся за плоскую поверхность того, что Арто пренебрежительно именует «психологической и социальной личностью». Но сон для Арто — не просто поэзия, воображение, это еще и преступление, безумие, кошмар. Линия сна с необходимостью ведет к тому, что Арто в заголовках двух своих манифестов называет «театром жестокости». Театр должен поделиться «со зрителем правдоподобным осадком его собственных снов, в которых тяга зрителя к насилию, эротические наваждения, дикость, химеры, утопическое чувство жизни и материальности мира, даже его каннибализм выплескиваются не на фальшивом и иллюзорном уровне, а глубоко внутри... Театр, как сны, должен стать кровавым и бесчеловечным».

Да-да! Это все очень похоже на флэшмоб! Пока, к сожалению, только на форуме. Сновидения и кошмары перполняют его, выплескиваются через край. Остается только избавиться от анестезии повседневности и выплеснуть наши фантазмы на улицы! Надо прежде всего думать не о «безопасности» сценариев для окружающих, а о том, на что же еще способен флэшмоб? Что стало бы с миром, если бы все вдруг как один сделали бы очень незаметное и маленькое движение? Незаметное, мгновенное, но при этом очень синхронное?